Ищу девушку для фиктивного брака Герцлия

Была комната для игры в шахматы и шашки в которой, правда, больше играли в карты. На верхнем этаже были комнаты молодежных организаций: от левой «Ха-Шомер ха-Цаир» до правого «Бейтара» я состоял в скаутах. Был также довольно просторный театральный зал, в котором в основном проходили концерты. Тетя Ила, жена дяди Лаци, была пианисткой — она часто выступала там, и вся семья ходила ее слушать.

Да, я не упомянул самое главное — здание еврейской школы, в которой я учился почти четыре года весь срок начальной школы. Зарплату учителям платила община, уровень преподавания и оснащения классов был выше, чем в государственных школах. В результате христианская элита тоже отправляла своих чад в нашу школу. На уроках иудаизма мы учили ивритские буквы, и я даже могу пробормотать «Шма Исраэль» без ошибок, хоть и со странным акцентом. Танах Библию и еврейскую историю мы изучали на сербском.

Все это создавало вокруг нас очень еврейскую атмосферу, пусть и не религиозную. У нас дома были ханукальные свечи, у бабушки была коробочка для сбора средств на покупку земель в Палестине, а на стене висела картина «Пастух» Абеля Пана. Бабушка была председателем местного отделения Женской международной сионистской организации, отец в молодости был секретарем сионистской федерации, затем президентом Бней-Брит, а дядя Пали после войны был главой еврейской общины Нови-Сада. Для всего этого не требовались ни тфилин, ни талит, ни зажигание свечей в канун субботы.

Самое религиозное событие, произошедшее со мной кроме обрезания , — это когда старший бабушкин брат, дядя Шандор, крутил надо мной жертвенным петухом накануне праздника Йом Кипур. Это было смешно и не очень убедительно. Но два еврейских обычая в нашем доме соблюдались всегда: мы зажигали ханукальные свечи и справляли пасхальный седер.

У моего отца была «Агада» в кожаном переплете, и на ее свободных страницах он записывал имена всех, кто бывал у нас на Пасхальном седере начиная с года. После того как евреи были изгнаны из нашего города, соседи-венгры растащили их имущество: мебель, домашнюю утварь, картины, одежду; а то малое, что осталось, городские власти сохранили в большой синагоге города.

Когда мы вернулись из концлагерей и гетто, нас послали в синагогу искать свои вещи. Я до сих пор помню эту картину: десятки худых бледных евреев копаются в сломанной мебели, в грудах поношенной одежды и разбитой утвари, которая осталась после того, как соседи-неевреи разобрали все, что представляло на их взгляд хоть какую-то ценность. Там было много книг. Среди них мой дядя Пали чудом нашел нашу семейную «Агаду».

Спустя три года он написал в ней самые важные слова в истории нашей семьи: «Переехали в Израиль». Втечение всей жизни у меня была исключительно хорошая память. Я помнил вкусы и запахи; книги, которые читал; людей, которых встречал; и все разговоры, которые вел когда-либо в жизни. Даже после появления Гугла мой старший внук Йоав, неутомимый, как и я, игрок в викторины для эрудитов, продолжал звонить мне иногда, чтобы выяснить, где впервые отмечали 1 Мая в Чикаго или какие монахи носят коричневые рясы францисканцы.

Я всякий раз отвечал ему, он благодарил и вешал трубку, прежде чем я успевал спросить его, на кой черт старшему сержанту ЦАХАЛа знать такую ерунду. И только в отношении самого себя моя память не всегда надежна. Я знаю, что дядя Лаци был решительным, а тетя Ила — хрупкой, ну а каким же ребенком был я? Филип Рот, один из моих любимых писателей, заметил в свое время, что «воспоминания о прошлом отображают не действительность, а наши представления о ней». Мое первое настоящее детское воспоминание было и первой травмой. Однажды, когда мне было примерно пять лет, крестьянин принес отцу ягненка в качестве гонорара за оформление договора.

Отец подарил его мне, чтобы я играл с ним в саду. Я называл его Мики, поил молоком и кормил салатными листьями, бегал с ним наперегонки, играл. Так продолжалось несколько недель. Мики подрос, и я к нему привязался. Но однажды он исчез.

Ищу мужа!

Я искал его, плакал, но нигде не находил. За ужином, когда мы ели второе, я горько посетовал, что Мики исчез. Родители переглянулись, и я вдруг понял, что мы едим Мики. Я выскочил из-за стола, помчался в туалет, и меня вывернуло наизнанку.

Panorama 7, by KMNB Inc. - Issuu

Нет ничего особенного в этой истории, произошедшей в провинциальном городе, окруженном деревнями годы спустя мне случалось есть с Ариэлем Шароном на его ферме великолепное жаркое из баранины, и бесстрашный полководец признался мне, что купил ее у мясника, поскольку он не способен съесть овцу, которая выросла у него на ферме , но она, по крайней мере, дает представление о том, что родители защищали меня, пытаясь оградить от жизненных проблем.

Ни разу они не подняли на меня руку, и я мог разговаривать за столом, сколько моей душе угодно, что в те времена, в том консервативном обществе, было совершенно неприемлемо, — и я не помню, чтобы мне хоть в чем-нибудь отказали, если я просил. Я был единственным и избалованным ребенком, и по сей день верю, что баловать детей не вредно если только не заменять этим любовь. Когда мне потребовалось проявить жесткость — а случилось это в очень ранней молодости, — я продемонстрировал незаурядные способности к выживанию. Центром моей жизни, по крайней мере духовным, был отец. У меня было полно друзей, но терпеливый отец, который всегда готов уделить тебе время, был редким сокровищем.

Он умел быть непреклонным в случае необходимости, но у него всегда находилось время посидеть со мной, сходить на футбол, проверить уроки, вместе почитать газету и объяснить мне, где находится Босния и Герцеговина или кто такие фараоны. По ночам мы, бывало, пробирались на кухню: там он готовил себе кёрёзёт творог с анчоусной пастой, паприкой и рубленым луком и рассказывал, взволнованно жестикулируя, о героической победе чемпионки по фехтованию Илоны Элек, венгерской еврейки, завоевавшей золотую медаль на Олимпиаде в Берлине на глазах у разочарованного Гитлера Элек в финале победила немецкую еврейку Хелен Майер — одну из двух евреев, которым было разрешено принимать участие в Олимпиаде в составе команды Германии.

Читать я умел уже в четыре года, и читал без устали. Я по сей день не могу забыть, как плакал, когда умер маленький Немечек в конце «Мальчишек с улицы Пала» Ференца Мольнара. Моей любимой книгой была «Старина Шаттерхенд». Я тогда не мог себе представить, что написавший ее Карл Май был жуликом, который никогда в жизни не бывал на Диком Западе, о котором писал. Много позже, уже будучи политиком, каждый раз, когда я хотел закончить спор, то стучал кулаком по столу и произносил: «Я сказал!

Когда я проглотил все детские книжки, которые только мог заполучить, отец разрешил мне покопаться в его личной библиотеке, а там я наткнулся на серию детективов Эдгара Уоллеса — все они были в одинаковых синих обложках, — где главными действующими лицами были детектив Джон Г. Ридер и суровый сержант-инспектор Эльк. Я восторгался ими. Уоллес сегодня почти забыт, но он был талантливым и потрясающе плодовитым писателем, создавшим романов, 24 пьесы и успевшим опубликовать сотни статей в разных газетах.

Иногда четверть всех проданных в Британии книг приходилась на долю его произведений. Это увлечение чтением, видимо, не прошло даром, поскольку уже через несколько дней школьных занятий я понял, что учеба дается мне легче, чем другим детям. К счастью, это не вызывало у них никакой неприязни. Видимо, всем было понятно, что сын умника Белы не может быть дураком.


  • ооо ветер перемен Реховот знакомства.
  • СМИ: Абрамович подогрел слухи о романе с Пересильд, приставив к ней свою охрану.
  • Популярные публикации.

Хотя в спорте мои успехи были скромными, в классе я стал одним из лидеров. По еврейским меркам, физически я был развит неплохо, но на одноклассников-сербов всегда смотрел снизу вверх. Сербы и хорваты чуть ли не самые высокие в мире — немудрено, что из этих краев вышло столько известных баскетболистов. Тогда мне казалось, что детство у меня было обыкновенное. Только спустя годы я понял, насколько сильно на нас повлияло то, что мы оказались меж двух враждующих культур.

В Нови-Саде венгры отказывались учить сербский, сербы — венгерский, и только мы — евреи — одинаково легко говорили на обоих языках.

Форма поиска

Учитель физкультуры был венгр, естественные науки вели сербы, директор — еврей. Дома говорили на венгерском, но лидером молодежного движения «Сокол», к которому я принадлежал, был принц Петер, наследник сербского престола, и на каждом собрании мы пели национальный гимн Сербии «Боже правде». Я всегда терпеть не мог известного лингвиста Ноама Хомски на мой взгляд, яркий пример еврея-антисемита! Со временем моя раздвоенность усугубилась.

Во втором классе один из учителей вернул мне работу, на которой написал одно слово: «Определись! В шесть-семь лет политика стала проникать в мою жизнь. Я читал все газеты, слушал радио, участвовал во всех застольных тревожных беседах.

Дочитать позже / поделиться

Над Европой нависла угроза войны. В декабре года, в день моего шестилетия, отец опубликовал в своей газете стихотворение, написанное в мою честь. Оно называется «Мой маленький сын». Вот его последние строки:. За всю свою политическую карьеру я почти не пользовался дурацкими привилегиями, которых так жаждет большинство политиков.

За одним исключением: в году, будучи заместителем премьер-министра Израиля, я посетил Нови-Сад. Впервые в жизни потребовал — и получил!


  1. состоятельная женщина ищет любовника Израиль.
  2. Не ходите, девки, замуж за итальянца!.
  3. Читать онлайн Мои посмертные воспоминания. История жизни Йосефа «Томи» Лапида. Лапид Яир..
  4. Я хотел, чтобы все видели и знали, что я не подставил свою спину. Однажды солнечным воскресным утром, в мою бытность корреспондентом газеты «Маарив» в Лондоне, я отправился в Гайд-парк, установил там плакат, на котором большими буквами написал «Тахометрическая экономика», забрался на табурет и произнес пламенную речь о преимуществах экономической системы, которой отродясь не существовало.

    Как и следовало ожидать, вокруг меня собрались любопытные, и некоторые принялись спорить со мной. Я продолжал попытки убедить их в преимуществах моей революционной теории и через некоторое время оказался окруженным несколькими десятками британцев и туристов, которые оживленно спорили между собой, обсуждая достоинства и недостатки тахометрической экономики.

    До сих пор у меня дома хранятся несколько снимков этого исторического представления на табурете. Для меня не было открытием, что если говорить страстно, вдохновенно и убедительно, то можно заставить людей поверить в существование того, чего никогда не было, — я понял это в первый день оккупации Нови-Сада. Всю свою жизнь я не переставал цитировать известную речь немецкого пастора Мартина Нимёллера. В апреле года Венгрия вторглась в Югославию с помощью немцев и оккупировала ее.

    Когда мы с отцом вернулись в Нови-Сад из пылающего Белграда, фашисты уже начали вешать на улицах коммунистов. Евреи, закрывшись по домам, спрашивали себя, не они ли будут следующими. Через несколько дней после нашего возвращения отца схватили, чтобы отправить в трудовой лагерь.

    Бес в ребро

    Было понятно, что это всего лишь промежуточный этап по дороге на виселицу или в поезд на восток. Мы не знали, куда эти поезда отправляются, но знали, что оттуда никто не возвращается. Мама решила действовать. Похоже, она раньше всех нас поняла, что в новой жизни, которую нам навязали, есть только один принцип: выжить любой ценой. Хрупкая красавица, которая всегда опиралась на мужское плечо, внезапно исчезла.

    Облачившись в свои лучшие наряды, прихватив венгерский паспорт, она отправилась в полицейский участок, утопая в снегу на высоченных каблуках.